Тихо ночь ложится На вершины гор, И луна глядится В зеркала озер; Над глухою степью В неизвестный путь Бесконечной цепью Облака плывут; Над рекой широкой, Сумраком покрыт, В тишине глубокой Лес густой стоит; Светлые заливы В камышах блестят, Неподвижно нивы На полях стоят; Небо голубое Весело глядит, И село большое Беззаботно спит. Лишь во мраке ночи Горе и разврат Не смыкают очи, В тишине не спят.
1849
ВЕСНА В СТЕПИ
Степь широкая, Степь безлюдная, Отчего ты так Смотришь пасмурно?
Где краса твоя, Зелень яркая, На цветах роса Изумрудная?
Где те дни, когда С утра до ночи Ты залетных птиц Песни слушала,
Дорогим ковром Расстилалася, По зарям, сквозь сон, Волновалася?
Когда в час ночной Тайны чудные Ветерок тебе Шептал ласково,
Освежал твою Грудь открытую, Как дитя, тебя Убаюкивал?..
А теперь лежишь Мертвецом нагим; Тишина вокруг, Как на кладбище...
Пробудись! Пришла Пора прежняя; Уберись в цветы, В бархат зелени;
Изукрась себя Росы жемчугом; Созови гостей Весну праздновать.
Золотой венец Солнца красного Весь в огнях горит Над дубравою,
Новой жизнию Веет теплый день, Ветерок на грудь К тебе просится.
1849
ПОЛЕ
Раскинулось поле волнистою тканью И с небом слилось темно-синею гранью, И в небе прозрачном щитом золотым Блестящее солнце сияет над ним; Как по морю, ветер по нивам гуляет И белым туманом холмы одевает, О чем-то украдкой с травой говорит И смело во ржи золотистой шумит. Один я... И сердцу и думам свобода... Здесь мать моя, друг и наставник - природа. И кажется жизнь мне светлей впереди, Когда к своей мощной, широкой груди Она, как младенца, меня допускает И часть своей силы мне в душу вливает.
1849
МОНАСТЫРЬ
Крестом высоким осененный, Вдали от сел и городов, Один стоишь ты, окруженный Густыми купами дерев. Вокруг глубокое молчанье, И только с шелестом листов Однообразное журчанье Живых сливается ручьев, И ветерок прохладой веет, И тень бросают дерева, И живописно зеленеет Полян высокая трава.
... Our pockets were full of deng, so there was no real need from the point of view of crasting any more pretty polly to tolchock some old veck in an alley and viddy him swim in his blood while we counted the takings and divided by four, nor to do the ultra-violent on some shivering starry grey-haired ptitsa in a shop and go smecking off with the till's guts. But, as they say, money isn't everything. The four of us were dressed in the height of fashion, which in those days was a pair of black very tight tights with the old jelly mould, as we called it, fitting on the crotch underneath the tights, this being to protect and also a sort of a design you could viddy clear enough in a certain light, so that I had one in the shape of a spider, Pete had a rooker (a hand, that is), Georgie had a very fancy one of a flower, and poor old Dim had a very hound-and-horny one of a clown's litso (face, that is). Dim not ever having much of an idea of things and being, beyond all shadow of a doubting thomas, the dimmest of we four. Then we wore waisty jackets without lapels but with these very big built-up shoulders (`pletchoes' we called them) which were a kind of a mockery of having real shoulders like that. Then, my brothers, we had these off-white cravats which looked like whipped-up kartoffel or spud with a sort of a design made on it with a fork. We wore our hair not too long and we had flip horrorshow boots for kicking. "What's it going to be then, eh?" There were three devotchkas sitting at the counter all together, but there were four of us malchicks and it was usually like one for all and all for one. These sharps were dressed in the heighth of fashion too, with purple and green and orange wigs on their gullivers, each one not costing less than three or four weeks of those sharps' wages, I should reckon, and make-up to match (rainbows round the glazzies, that is, and the rot painted very wide)...
