... Лет восьми нас стали учить
грамоте; я через несколько месяцев бегло читал псалтырь, а Левка не дошел и
до складов. Азбука сделала переворот в его жизни. Отец его употреблял
всевозможные средства, чтобы развить умственные способности оы-ва - и не
кормил дня по два, и сек так, что недели две рубцы были видны, и половину
волос выдрал ему, и запирал в темный чулан на сутки, - все было тщетно,
грамота Левке не давалась; но безжалостное обращение он понял, ожесточился
и выносил все, что с ним делали, с какой-то злою сосредоточенностию. Это
ему не дешево стоило: он исхудал, вид его, выражавший прежде детскую
кротость и детскую беззаботность, стал выражать дикость запуганного зверя;
на отца он не мог смотреть без ужаса и отвращения. Побился еще года два
пономарь с сыном, увидел наконец, что он глупорожденный, и предоставил ему
полную волю.
Освобожденный Левка стал пропадать целые дни, приходил домой греться
или укрываться от непогоды, садился в угол и молчал, а иногда бормотал про
себя разные неясные слова и вел дружбу только с двумя существами - со мной
и с своей собачонкой. Собачонку эту он приобрел неотъемлемым правом. Раз,
когда Левка лежал на песке у реки, крестьянский мальчик вынес щенка,
привязал ему камень на шею и, подойдя к крутому берегу, где река была
поглубже, бросил туда собачонку; в один миг Левка отправился за нею, нырнул
и через минуту явился на поверхности с щенком; с тех пор они не
разлучались.
Лет двенадцати меня отправили в семинарию. Два года я не был дома, на
третий я приехал провести вакационное время к отцу. На другой день утром
рано я надел свой новый затрапезный халат и хотел идти осматривать знакомые
места. Только я вышел на двор, у плетня стоит Левка, на том самом месте,
где, бывало, я ему давал пироги; он бросился ко мне с такою радостью, что у
меня слезы навернулись...